— Чего же ты молчишь? — А об чем гутарить с тобой?
Рассказал бы, как пьянствовал, как с жалмерками вязался.
А ты уж знаешь?
Весь хутор знает. Есть от кого услыхать.
А коли знаешь, чего расспрашиваешь?
— Опять за старое берешься? — Оставь, Наталья.
Кобелина проклятый, ненаедный! За что ж ты меня опять мучаешь?
Дети вон уж у тебя какие! Как гляделками не совестно моргать!
Ты бы поменее брехни слухала.
Ну, трошки виноват перед тобой.
Она, жизнь, Наташка, виноватит.
Все время на краю смерти ходишь,
ну и перелезешь иной раз через борозду.
Я вот и к водке потянулся.
Надысь припадком меня вдарило.
Неправильный у жизни ход, и, может, и я в этом виноватый.
Зараз бы надо с красными замириться и на кадетов. А как?.
Кто нас теперь сведет с Советской властью?
Все у меня, Наташка, перемутилося в голове.
Уж ты бы мне зубы не заговаривал.
Напаскудил, теперь на войну сворачиваешь.
Мало через тебя, черта, я лиха приняла?
Жалко что тогда не до смерти зарезалась.
Может, подсобить в чем, Гришенька?
Да нечего подсоблять.
Ах, Григорий Пантелеевич, до чего вы со мной, вдовой, строгие.
Не улыбнетесь и даже плечиком не ворохнете.
— Шла бы стряпаться, зубоскалая. — Ах, какая надобность!
Наталье подсоби. Мишатка бегает грязней грязи.
Ишо чего недоставало! Вы их будете родить, а мне замывать?
Наталья как трусиха плодющая. Она их тебе нашибает еще штук 10.
Этак я от рук отстану, обмываючи всех их.
Ступай.
Григорий Пантелеевич! Вы зараз в хуторе один казак на всех.
Не прогоните, дайте хучь издаля поглядеть
на ваши черные завлекательные усы.
Ну и ухо ты! Как с тобой Петро жил? У тебя не сорвется.
Это уж будьте покойны.
Слышь, Гришка, а мне бабы молодые гутарют:
"Что это за права?
Казаков нету, а Гришка приехал и от жены не отходит.
Хучь от него и половинка супротив прежнего осталась,
а мы за эту половинку подержались бы с нашим удовольствием".
Я им говорю: "Нет, бабочки.
Гриша наш только на чужих хуторах на короткую ножку прихрамывает.
А дома он за Натальин подол держится без отступу.
Он у нас с недавней поры святой стал".
Ну и сука ты! Язык у тебя — чистое помело.
Уж какая есть.
А попадись мне, я бы такого храброго, как ты, в страх привела.
Здравствуй, Аксинья дорогая.
Здравствуй.
Давно мы с тобой не видались.
Давно.
Я уж и голос твой позабыл.
— Скоро. — Скоро ли?
Неужели нам с тобой и погутарить не об чем?
Чего ж ты молчишь?
Видно, мы свое отгутарили.
Ой ли?
Да так уж, должно быть. Деревце один раз в году цветет.
Думаешь, и наше отцвело?
А то нет?
Чудно все как-то.
А я, Ксюша, все тебя от сердца оторвать не могу.
И дети у меня большие,
и сам наполовину седой,
а все думается о тебе.
Во сне тебя вижу и люблю доныне.
— А начну вспоминать... — Я тоже...
Мне тоже надо идтить. Загутарились мы.
А ить, наша любовь у этих мостков и зачиналась.
— Помнишь? — Все помню!
— Даша. — Кто это?
Это я, Аксинья. Подойди на-час.
— Чего это я тебе понадобилась? — Дюже нужна.
Чего это? Никак, кольцо?
— Мне, что ли? — Тебе. От меня в память.
Золотое. Носи.
Ну, спаси Христос. Чего нужно, за что даришь?
Вызови мне... вызови Григория вашего.
Опять, что ли?
Мне с ним погутарить надо, может он Степану бы отпуск исхлопотал.
— А чего ж к нам не зашла? — Наталья могет подумать...
Ну ладно, вызову. Мне его не жалко.
Кто?
— Здорово. Кошевой дома? — В чем дело?
Беда. Сердобский полк восстал.
Пехота разоружила батарею.
А зараз возле церкви митинг.
— А Кошевой где? — Уехал в Усть-Медведицкую.
Я еще вчера по разговорам понял, куда клонят. Собирайся.
— А где остальные коммунисты? — Кто их знает.
— Коммунисты, на митинг. — Идем.
Оружие можно оставить. Не в бой идете.
Слава рядовому бойцу!
Молчать!
Красноармейцы! Позор вам!
Вы предаете власть народа!
В самый тяжелый момент!
Вас продали казачьим генералам!
Ваши командиры — изменники!
Брехня!
Опомнитесь!
Вашей рукой хотят задушить
рабоче-крестьянскую власть!
Не смей! Не смей. Убить всегда успеешь.
Слава бойцу-коммунисту!
Вы можете меня убить... Дайте сказать!
Вы можете меня убить, но я повторяю вам - опомнитесь!
Ваш командир полка...
Осип Давыдович!
Вас... ввели... в заблуждение.
Но коммунизм...
все равно...
Смерть! Смерть коммунистам!
Врагам трудового крестьянства! Бей их!
Гонят! Ведут! Ведут пленных!
Врагов гонят.
Иван Алексеевич гляди-ка какой...
Гляди, Котлярова гонят.
Вижу.
Бессовестными глазами глядит.
Довольно, хватит им. Нагулялись.
Земельки захотели, а?
Вашего хуторца пригнали.
Покрасуйтесь на него, на сукиного сына.
А другой-то, Кошевой Мишка, где?
Один ваш хуторец.
Да по куску на человека и энтого хватит растянуть.
Ну-ка, сосед.
— Здорово, кум. — Здорово, кума Дарья.
А расскажи-ка, родненький куманек,
как ты кума своего, моего мужа Петра Пантелеевича убивал-казнил.
Нет, кума Дарья. Не казнил я его.
Как это не казнил?
Ить это же вы с Мишкой Кошевым казаков убивали.
Был я в том бою.
Был!
Дашка, что ты?!
Своих побьешь!
Ах ты, сука.
На какую-то веревку заперлись.
Дома-то есть кто?
Чего это ты? Мать, Наталья где?
Да чего у вас тут? Пленных давно прогнали?
Побили их. Ой, Гриша!
Дашка наша, стерва проклятая,
сама Ивана Алексеевича стрельнула!
Чего ты брешешь? А Штокман? Кошевой?
Не было их с пленными.
А маманя забоялась с Наташкой в хате спать, к соседям ушла.
А Дашка откель-то пьяная пришла, пьянее грязи.
Зараз около амбара спит.
Гадюка!
Здравствуйте, господа старики!
Здравия желаем, ваше превосходительство!
Милости просим принять хлеб-соль от казачества.
Благодарю вас.
Прошу.
Вы видите, на хуторе остались только старики, бабы и мальчишки,
которые не могут носить оружия.
Начинайте.
Все казаки сражаются на разных фронтах за наше общее дело.
Мелехова Дарья Тимофеевна!
— Мелехова! — Тута я!
Что?
А, да...
Вы - вдова убитого хорунжего Мелехова?
Да.
Сейчас вы получите деньги, 500 рублей.
Правительство Дона благодарит вас за выказанное вами высокое мужество
и просит принять сочувствие.
Мне можно идти?
Да-да, разумеется.
Мы награждаем женщин, проявивших
в боях с большевиками большое мужество.
Первая из награжденных мною — жена офицера —
сама убила прославившегося жестокостью комиссара.
Господи! За что это тебе?
За кума Ивана Алексеевича, Царство небесное сукину сыну.
А энто... за Петю.
— Куды тебе их? — Чего куды?
— Деньги куды денешь? — Куды хочу, туды и дену.
Это, маманя, Петю поминать.
Вселенскую панихиду закажите, кутьи наварите.
А мне бы теперича ишо крестов нахватать и сейчас в генералы!
Офицеры-то все на фронте,
а кто будет стариков обучать маршировке?
Вот их и предоставят под мою команду,
а я уж с ними, со старыми чертями, управлюсь!
Вот как я буду ими командовать!
Старики, смирно!
Бороды поднять выше!
Кругом, налево шагай!
И пошли мои старички. Ать-два, ать-два.
Не балуйся. Подуй.
Ой, Господи...
Чего это ты?
Ну, будя, будя...
Скоро помру я, Натаха.
Да полно тебе, чего мелешь?
Ты меня шибко не целуй.
Почему?.
Заразная я.
Доигралась...
Да ты не боись, так-то уж не пристанет.
Вот что, Натаха, хочу повиниться перед тобой.
Мне ить так и так не жить.
Чье колечко?
Да ты погоди обмирать-то.
Кольцо-то знаешь чье?
Да, соседки Аксиньи.
А за что она мне его подарила, ну-ка, прикинь.
За то, что Гришу к ней вызывала.
— А ты и не догадывалась? — Догадывалась.
А догадывалась, чего ж ты у него не допыталась?
Хочешь, я у Аксиньи все допытаю?
Она мне все дочиста расскажет.
Не хочу я твоей услуги.
Ить не из жалости ты призналась, что сводничала,
а чтобы мне тяжельше было.
Верно.
Рассуди сама, не мне ж одной страдать.
А ты своего дюже любишь?
Как умею.
Значит, дюже.
А мне вот не приходилось.
Мне бы теперича сызнова жизню начать...
Могеть, и я бы другой была?
Примечаю я за тобой, опять ты не такая стала.
Аль с Гришкой у вас что получилось?
Он, маманя, опять с Аксиньей живет.
Это... это откуда ж известно?
Верно, маманя, чего уж там...
Не доглядела ты за ним.
С такого муженька глаз не надо сводить.
Чего ж его, к юбке привязывать?
Наполовину седой стал, а старое не забывает.
Это и вся беда?
Какая вы, маманя...
И чего ж ты надумала?
А чего ж окромя надумаешь?
Заберу детей и уйду к своим. Больше жить с ним не буду.
Смолоду и я так думала.
Мой-то тоже был кобель не из последних.
Куды прийдешь? Кому ты нужна?
Да ишо детишек от отца забирать. Как это?
Ишо сама тяжелая, третьего ждешь.
Нет, не велю и слухать не буду.
Нет, маманя, жить я с ним боле не буду.
И родить от него боле не буду.
И поворачивается у тебя язык, у бессовестной?
Ну хватит.
Всех слез не вычерпаешь, оставь и для другого раза.
Господи! Всю душеньку он мою вымотал!
Нету боле мочи так жить! Господи, покарай его!
Срази его там насмерть, чтобы боле не жил он,
не мучил меня!
— Опамятуйся! — Господи, покарай, накажи!
Становись на колени.
Слышишь, Наташка?! Проси у Бога прощения.
Проси, чтобы не принял Он молитву.
Кому ты смерти просишь? Родному отцу своих детей.
Ох, великий грех... Крестись! Кланяйся в землю.
Говори: "Господи, прости мне, окаянной, мои прегрешения".
Эн-ци-кло-пе-ди... Энциклопедия.
Стой.
А вот тута?
Поваренная книга.
Где Наталья?
— Что? — Наталья где?
Собрала узелок и ушла.
— Когда? — Утром.
А чего она гутарила? Какой узелок?.
Да почем я знаю?
Взяла чистую юбку, еще что-то и ушла, ничего не сказала.
Головушка горькая...
Беда-то какая...
Беда-то какая!
Бати нету?.
Что же ты с собою сделала?!
Не шумите, маманя. Мне бы лечь.
Ничего, ничего...
Горе ты мое...
Чего стоишь? Постель готовь.
Сымите чистую одежу, постелите чего похуже.
Молчи, молчи.
Уйди и не показывайся сюда! Не дело тебе тут отираться.
Зараз запрягай, езжай в станицу за фершалом.
Выдумаешь чертовщину. Чего еще поделалось?
Наталья...
Ах, паскудница! Чего надумала, а?!
Батя, не входи ради Христа.
Наработала, чертова дочь!
Одурел, проклятый?! Куды ты лезешь?
Чего возишься, как жук в навозе?
Наташка помирает, а он возится. Запрягай, а то сама поеду!
Тю, сдурела! Тебя еще не слыхали, короста липучая.
Тоже еще, на отца шумит, пакость!
Укройте мне ноги шубой.
Как помру я, маманя, наденьте на меня юбку зеленую,
энту, какая с прошивкой на оборке.
Гриша любил, как я ее надевала.
Не плачьте, маманя... Ничего...
Вот ты гутарила, Дашка, что тебе помирать скоро.
Тебе ишо жить да жить.
А мой час пришел.
Маманька, ты чего?
Захворала твоя маманька.
Подойди ко мне, жаль моя.
— Мамань, ужинать будешь? — Не знаю. Должно быть, нет.
Ну тогда я тебе сюда принесу, ладно?
Нагнись, Мишенька.
Истый батя...
Только сердцем не в него... помягче...
Ну-ка, дай.
Григорий Пантелеевич, шибко не гони, не убей коня.
Григорий Пантелеевич!
Пропал конь.
Не уберегли...
"Правь, Британия, морями!".
За вашу родину, мистер Кэмпбелл.
Ах, какая это страна, подъесаул.
Вот вы представить себе не можете, а я жил там.
Выпьем.
Вот мистер Кэмпбелл не верит,
что мы справимся с красными.
— Не верит? — Не верит.
Он плохо отзывается о нашей армии
и похваливает красных.
Проклятый коньяк. Крепок, как спирт.
Немногим слабее.
А вы мне нравитесь, подъесаул.
Ну что вы такой грустный? Что случилось, подъесаул?
У меня недавно жена померла.
Да, это ужасно.
А почему он красных уважает?
Уважает? А кто сказал "уважает"?
Вы сказали.
Не может быть.
Он не может их уважать. Я сейчас спрошу у него.
— Чего он болтает? — Сейчас.
Он видел, как они в пешем строю,
обутые в лапти, шли в атаку на танки.
И этого довольно.
Он говорит, что народ нельзя победить.
Дурак. Вы ему не верьте.
— Как не верить? — Вообще не верьте.
— Это как? — Надрался и болтает ерунду.
Почему это народ нельзя победить?
Часть его можно... уничтожить.
А остальных привести в исполнение.
Как я сказал? Исполнение? Нет, в повиновение.
Знаешь, что я тебе скажу?.
Езжай-ка ты поскорее домой.
Пока тебе здесь голову не свернули.
В наши дела вам незачем мешаться.
Езжай, пожалуйста, а то тебе здесь накостыляют.
— Слышишь, бабка, музыку-то? — Какую музыку-то?
А вот что на одних басах играет.
Слыхать слышу, да не пойму, что это такое.
Скоро поймешь. Это из орудиев бьют.
У наших стариков потроха вынают.
Как встанет Дон, погонят нас красные до самого моря.
— Это куды ж? — На Дон, искупаться.
Какое ишо нынче купание?
Ничего, маманя.
О, Господи...
Поди погуляй на баз.
На улицу не ходи, а то стопчут.
Мишатка, поди сюды.
Родный мой! Ой, Григорьевич!
Хороший мой! Как же я по тебе соскучилась...
Дура твоя тетка Аксинья. Ой, какая дура!
— Не гляди на меня. — Чего это?
Не гляди, не люблю.
Это с каких пор?
С таких.
Ладно, пойду так.
— Здорово, Машутка. — Здорово.
Прощай, Дуняха!
Ты чего, Дашка?
Вылазь!
Дарья!
Дашка утопла!
Батю давно на фронт забрали?
Недавно.
Он было упрятался, да Митька Коршунов доказал.
Вот какие ноне свояки пошли.
— Какой он нам свояк? — Зверь, чистый зверь.
Старуху Кошевую зарубил вместе с ребятами.
Это Мишке отомстил?
И никто не вступился?
Кто ж заступится-то? У каждого свое.
Меня не было.
Ох и постарел ты, братуха. Серый какой-то стал, как бирюк.
Мне так и полагается.
Мне — стареть, тебе — в пору входить, жениха искать.
Только вот чего я тебе скажу.
О Мишке Кошевом и думать позабудь.
Ты не гляди, что я его старуху пожалел.
Это одно к одному не касается.
Услышу, что ты об нем сохнуть будешь,
на одну ногу наступлю, за другую возьмусь и раздеру.
— Ехать когда думаешь? — Завтра.
Я вот что...
Я думаю Аксинью Астахову взять с собой.
Супротив ничего не имеешь?
А мне-то что? Бери хучь двух Аксиньев.
Коням будет тяжеловато.
На холеру она тебе сдалась?
Это тебя не касается.
Ну, война кончилась.
Пихнули нас красные так, что до самого моря будем пятиться
покуда не упремся задницей в соленую воду.
Чего оскаляешься-то?
Невеста, да и только. Рада, что с хутора вырвалась?
А то, думаешь, не рада?
Нашла радость. Глупая ты баба.
Ишо не видно, чем эта прогулка кончится.
Мне хуже не будет.
Молчала бы. Муж-то где?
Схватилась с чужим дядей и едешь черт-те куда.
А ежели зараз Степан на хутор заявится, тогда как?.
Знаешь чего, Проша, ты бы в наши дела не путался,
а то и тебе счастья не будет.
Да не ругайтесь вы по-первам. Дорога дальняя, ишо успеете.
— Гриша! — Тут я, тут.
Ну, тут я, Ксюша.
Гриша...
Беда, Гриша.
Гриша...
Тут я. Тут я, Ксюша.
Закрывайте дверь плотнее.
— Это жена ихняя будет? — Жена.
И дети есть?
И дети есть, все есть, одной удачи нам нету.
Слухай, друг, пособи моей беде ради Христа.
Везти дале ее нельзя, помрет.
Дозволь оставить ее у вас.
За догляд заплачу сколько положите.
Само собой. Даром кто будет за ней уход несть.
Тут такое дело, сам не знаешь, как управиться.
Не откажи, сделай милость. Век буду помнить ваши заботы.
Ну а сколько бы вы положили за уход?
Сколько вам будет не жалко?
Все, какие есть.
И что это за деньги? Николаевских у вас нету?.
Нету.
Может, керенки есть?
— Эти уж больно ненадежные. — Керенок нету.
Хошь, коня своего оставлю?
— Бери. — Бери...
Не белые, так красные все одно заберут, пользы никакой.
Чего? Чего?
На.
Задавись.
Ладно, сделаем уважение.