Когда воевали — нужны были, а зараз мы им ни к чему.
Ну их к черту, пойдем отсюда.
Давай подадимся до Тифлиса, а оттуда к туркам.
Надо ж как-то спасаться. Чего ты, как рыба, снулый?
Нет, не поеду. Не к чему.
Да и поздновато трошки. Гляди.
Красные.
Здравствуй, соседушка.
Долго ж ты пропадала в чужих краях.
Ты чего воззрилась на меня и молчишь?
Аль плохие вести принесла?
Григорий-то...
Он когда оставил тебя, не хворый поехал?
Нет, он не хворал.
И на том спасибо.
Не может быть, чтобы лишилась я последнего сына.
Не за что Богу меня наказывать.
Вы не печалуйтесь об нем, бабушка.
Разве такого хворость одолеет?
Да он крепкий, прямо как железный. Такие не помирают.
О детишках не вспоминал?
И о вас и о детишках вспоминал. Здоровые они?
Чего им подеется.
А Пантелей Прокофьевич помер в отступе.
Остались мы одни.
Ну, прощай.
Обживешься — зайди к нам, проведай.
Может, узнаешь что про Григория — скажи.
Хорошо, бабушка.
Здорово, тетка Ильинична. Не ждала?
Здорово. А ты кто такой мне, чтобы я тебя ждала?
Нашему забору двоюродный плетень?
— Как-никак, знакомы были. — Только и всего.
— Я ить не жить к вам пришел. — Этого ишо недоставало.
А Евдокия Пантелеевна где ж?
Прибирается.
Больно ранний ты гость, добрые люди спозаранок не ходят.
Соскучился, вот и пришел. Чего уж тут время выбирать.
Ох, Михаил, не гневил бы ты меня.
Чем же я вас, тетенька, гневлю?
Как у тебя совести хватает приходить к нам, бесстыжий?
И ты ишо спрашиваешь?!
Кто Петра убил? Не ты?
Ну, я.
Опосля этого кто ж ты есть?
И ты идешь к нам, садишься, будто...
— Ну, здравствуй. — Здравствуй.
Ступай воды принеси.
Как только твои глаза на меня глядят?
Не с чего моим глазам зажмуряться.
А ежели б Петро меня поймал, чего бы он сделал?
Он ведь тоже меня убил бы.
Не для того мы на энтих буграх сходились,
чтобы нянькаться один с другим.
На то она есть война.
Враг он есть враг, а на врага у меня рука твердая.
Через эту твердость ты и прожелтел весь.
Совесть, небось, точит.
Какая совесть? Лихоманка меня замучила.
— А то бы я их, мамаша... — Какая я тебе мамаша?
Душегуб! Уходи отсель!
Уходи!
Зрить я тебя не могу.
А Митька Коршунов, свояк ваш, не душегуб?
А Григорий кто ж?
Про сынка-то вы молчите.
А уж он-то душегуб настоящий, без подмесу.
Траву в лугу косить думаете? Люди уж поехали за Дон.
Нам и переехать не на чем.
Баркас с осени стоит, рассохся.
Надо бы спустить его на воду.
А кто ж его спустит?
А конопи-то есть у вас?
Должно, остались ишо.
Пойду погляжу.
— А, тезка, здорово. — Здорово.
Чего ты будешь делать?
Чего я буду делать? Баркас вам наладить надо.
А грабельки маленькие сделаешь?
Сделаю.
Ты чего?
Михайло Григорьевич, тезка, принеси дерюжку, я ляжу.
Бабаня! Бабаня!
Дядя Михаил лег под сараем и так дрожит, ажник подсигивает.
Ты чего молчишь, бабаня?
Снеси ему, антихристу, одеяло, нехай накроется.
Лихоманка его бьет.
— Донесешь? — Донесу.
Постой!
Не неси.
Дуня!
— Прохор Зыков вернулся. — Да что ты?!
Раненый. Я побегу, может, чего скажет про Григория.
Здорово, односумка! Не чаял живой тебя увидать.
Здравствуй, Проша.
Ну как он, тифок, прихорашивает вашего брата?
Ну проходи, садись. Гостем будешь.
Погутарим, покуда моей бабы нету.
Я ее за самогонкой снарядил.
А меня видишь, как шляхи обработали, в рот им дышло!
Ты бы сказал...
Знаю, скажу. Вот так велел кланяться.
Чего ж ты кричишь, глупая?
Вот бабы! Убьют — кричат, живой остался — опять кричат.
Да утрись. Говорю тебе, живой, здоровый, морду во какую наел.
Мы с ним в Новороссийске поступили в Конную армию товарища Буденного.
Ладно. Принял Григорий Пантелеевич сотню.
Эскадрон. Я при нем состою. И прямиком на Киев.
Что ж он, может, в отпуск...
И думать не моги.
Говорит, буду служить до тех пор, пока прошлые грехи замолю.
Из боя не выходит.
Благодарность ему была.
Вот он какие котелки выкидывает, твой Пантелеевич.
Садись, чай пить будем.
Да нет, я...
Ну беги, звони по хутору.
Чегой-то вы, маманя?
А это я, Дуняшка...
Это... войдешь с база, глянешь, легче делается.
Как будто он уже с нами.
Маманя, благословите меня за Михаила.
Опять ты!
Нету тебе моего благословения. Не отдам тебя за него.
Тогда я уйду.
Опамятуйся ты!
Что ж я одна с детишками буду делать?
Пропадать нам?
Как знаете, маманя, а я все одно уйду.
На хуторе гутарят: "Аль наняли Михаила в работники?"
Этой иконой меня покойница мать благословила.
Ну, свое все вынула?
То-то...
Мое не захвати.
Чего это вы смертное приготовили?
Рано вам ишо о смерти думать, Господь с вами.
Нет... пора мне.
Детишек береги, соблюдай, пока Гриша возвернется.
А я уж, видно, не дождусь.
Ну а к чему идтить в церковь?
— Аль нельзя так? — Нет, Миша, не проси.
Маманя и так благословила со слезьми. Нельзя так.
Ох, девка... И чего мне с тобой делать?
Гришенька! Родненький мой!
Кровинушка моя!
Помирать собралась маманя.
Чего тебе?
Ну, старик, получай вольную.
Переизбрали тебя. Меня назначили.
— Слава тебе, Господи. — Сдавай дела.
Вот тебе, соколик ты мой, бумажки.
Вот тебе ишо бумажки.
Во! Бумажки.
А вот тебе...
Во! Хуторская печать.
Забери ради Христа все это. А мне куды уж?
Восьмой десяток живу, мне с Богом пора беседовать,
а меня председателем назначили.
— Секретарь где? — Ась?
— Секретарь, говорю, где? — В поле жито сеет.
С Егорьего дня глаз не кажет.
Придет бумага какая важная, а его с собаками не сыщешь.
Я-то с трудом расписываюсь, а читать и вовсе не могу.
Печать становить могу.
Вот и все хуторское хозяйство. Денежных суммов нету.
А атаманской насеки при Советской власти не полагается.
Вот коли хочешь, могу тебе свой костыль отдать.
Ну, дед, будем считать, что дела от тебя я принял.
Теперь катись отседова к едреной бабушке.
— Куды? — Домой иди!
А, ну ладно.
Я тебя сразу признал. Кошевого, покойника, сын?
— Он самый. — Ну, будь здоров.
Ступай, ступай.
— Чего это ты? — Гриша приехал.
С радостью тебя.
— Ну, здравствуй, Миша. — Здравствуй, здравствуй.
Давно мы с тобой не видались. Будто сто лет прошло.
Да, давненько. С прибытием тебя.
Спасибо. Породнились, значит?
Пришлось. Чего это у тебя кровь на щеке?
Бритвой порезался, спешил.
Ты чего?
Хочу позвать кого-нибудь валушка зарезать.
Надо хозяина встретить как полагается.
Скажи Прохору Зыкову, чтобы в землю зарылся, а достал самогонки.
Он в энтом деле лучше тебя разберется.
Покличь его вечерять.
Ну... хозяйка?
Григорий Пантелеевич!
Милушка ты мой!
Вот и не чаял, и не думал дождаться.
— Совсем пришел? — Совсем, вчистую.
До какого ж чина дослужился?
Был помощником командира полка.
Чего ж так скоро тебя отпустили?
Не нужен стал.
Через чего ж это?
Не знаю, должно, за прошлое.
А Михаил где?
На базу.
Платона Рябчикова с месяц назад расстреляли.
— Что ты говоришь? — Истинный Бог.
Потом погутарим. Что ж, товарищ командир, выпьем!
Заходи, Ксюша.
Садись, гостем будешь.
Здравствуйте.
Здравствуй, Ксюша.
Садись.
Односумка! Ксюша!
Вместе отступали, вместе вшей кормили.
Выпей за здоровье Григория Пантелеевича.
Ты его не слухай, он уж набрался.
С приездом вас, Григорий Пантелеевич.
А тебя, Дуняшка, с радостью.
А тебя с чем? С горем?
И меня с радостью. С великой!
Тяни ее всю до капельки, ради Христа.
Умеешь сказать прямо, умей и пить прямо.
Мне нож вострый в сердце, когда остается.
Ты, Михаил, в этом деле хуже, чем телок.
А я в напитках толк знаю.
Вот есть такое вино —
не успеешь пробку вынуть, а оттуда пена идет,
как из бешеной собаки.
Я в ту ночь до трех раз с коня падал, как ветром сдувало.
Такое вино бы натощак по стакану.
Ну, как ты?
Ох, всего не перескажешь.
— Придешь? — Приду.
Кувшин с собой не возьму.
Душа не дозволяет ходить с порожней посудой.
Зараз приду, жена зачнет меня казнить.
Ты до дому-то дойдешь?
Раком, а доползу. Али я не казак, Пантелеевич?
Даже очень обидно слухать.
Стой.
Что ж, потолкуем, Михаил?
Давай.
Что-то у нас не так.
Не по душе тебе мой приезд, так, что ли?
Так. Не по душе.
— Почему? — Лишняя забота.
Я думаю сам прокормиться.
Я не об этом.
Тогда о чем же?
Враги мы с тобой.
— Были. — Да, видно, и будем.
Почему?.
Много ты наших бойцов загубил.
Через это не могу так легко на тебя глядеть.
Этого из памяти не выкинешь.
Крепкая у тебя память.
Ты брата Петра убил, а я тебе что-то об этом не напоминаю.
Ежели все помнить, — волками жить.
Поглядел бы я на тебя, как бы ты со мной разговаривал,
ежели б зараз кадетская власть была, ежели б вы одолели.
Ремни, небось, со спины вырезывал бы.
Это ты зараз такой добрый.
Может, кто и резал бы ремни, а я поганить руки об тебя не стал бы.
Выходит, разные мы с тобой люди.
Сроду я не стеснялся об врагов руки поганить
и зараз не сморгнул бы при нужде.
Пить будешь?
Давай, а то дюже трезвые мы стали для такого разговору.
Так чего ж ты, Михаил,
боишься, что я буду против Советской власти бунтовать?
Ничего я не боюсь, а между прочим думаю:
случись какая заварушка, и ты переметнешься на другую сторону.
Никуды я не переметнусь.
Я свое отслужил. Никому боле не хочу служить.
Навоевался я за свой век предостаточно.
И уморился душой страшно.
Все мне надоело, и революция, и контрреволюция.
Пропади оно все пропадом.
Хочу пожить возле своих детишек, заняться хозяйством.
Вот и все.
Ну, это, брат, ишо не все.
Ревтрибунал не будет спрашивать, чего ты хочешь.
В Вёшенскую когда поедешь на учет?
— Как-нибудь днями. — Надо ехать завтра.
Денек отдохну. Не убегу же я.
Черт тебя знает. Я за тебя отвечать не хочу.
До чего ж ты сволочной стал.
Ты меня не сволочи. Я к этому не привык.
Эти, знаешь, офицерские повадки бросать надо.
Отправляйся завтра же,
а ежели добром не пойдешь, — погоню под конвоем, понятно?
Теперь мне все понятно.
Милый ты мой Гришенька...
Сколько у тебя волос-то седых в голове...
Стареешь, стал быть?
Каким же ты парнем был!
Дуняшка.
Братушка! Уходи зараз!
К нам из станицы четверо приехали,
говорят, будто тебя арестовать надо.
Спасибо, сестра.
Хлеба скорей!
Да не целый, краюху!
Ступай, а то заметят, что ушла.
Прощай.
Скоро подам вестку, Прохор скажет.
Дверь запри. Ежели спросят, скажи, ушел в Вёшки.
Ну, прощай.
Гриша...
Стой! Стой, сукин сын!
Ты кто такой? Коммунист?
Руки из карманов вынай, а то голову срублю!
— Иди вперед! — Куда?
Вперед! Руки за спину заложи!
— А вы кто такие? — Православные. Шагай.
Мелехов!
Здравствуйте.
Вот уж воистину степь широкая, а дорога узкая!
Откедова ты взялся-то?
— Здорово. — Здорово.
Раздевайся, садись.
Где же мои ребята тебя сцапали?
Возле хутора.
Куда шел?
А куда глаза глядят.
Думаешь, мы тебя словим и в Вёшки повезем?
Нет, брат, нам туда дорога заказаная.
Не робей. Мы перестали Советской власти служить.
Развод взяли.
Думаю все-таки поднять казаков.
Прекрати мотаться.
Я кому сказал?
Слухом пользуемся, кругом война идет, всюду восстания.
И в Сибири, и на Украине, и даже в самом Петрограде.
Весь флот восстал в крепости... ну, как ее...
В Кронштадте.
Идиот.
Ну, что же надумал? Говори, да давай ложиться спать.
В чего говорить?
С нами идешь или как?.
Всю жизнь по чужим катухам не прохоронишься.
Вот это ты верно сказал.
Деваться некуда.
Вступаю в твою банду.
Это мы банда?!
Ты это название брось. Почему это — банда?
Это название нам коммунисты дали, а тебе его говорить негоже.
Просто восставшие люди. Коротко и ясно.
Ладно, будя.
Коня тебе своего отдаю.
У меня есть запасной. Тот, рыжий.
Казаки, на собственной шее вы почувствовали,
какие тяготы возложила на хлеборобов советская власть.
Вы дойдете до окончательной разрухи,
если советскую власть не свергнуть.
Здорово! Вот оно, мое войско!
Черту рога можно сломать с такими ребятами.
Советской власти не жить.
А тебе?
Кончай. Плетешь невесть что.
Станичники!
Учись, как надо.
Станичники!
Мы с нынешнего дня
освобождаем вас от продразверстки.
Хлеб больше не возите на приемные пункты!
Пора перестать кормить коммунистов-дармоедов!
Они жир нагуливали на вашем хлебе!
Но эта чужбинка кончилась!
Вы — свободные люди!
Вооружайтесь и поддерживайте нашу власть!
Казаки, ура!
Твоя власть хорошая, а мыла ты нам привез?
А сами чьим хлебом кормитесь?
Небось, побегут по дворам побираться.
У них шашки, они курам головы порубят.
Как это — хлеб не возить?
Нынче вы тут, завтра вас не сыщешь, а нам отвечать?
Не дадим вам наших мужьев! Воюйте сами.
А кто с ними пойдет?
Не к чему бунтовать.
Нужды нет. Пора подходит убирать, а не воевать.
Да, а энтот усы распушил,
разъезжает на конике, народ мутит.
Учитель нашелся!
Чего молчишь, рыжее мурло, аль неправду я гутарю?
Цыц, рябая стерва! Ты еще тут агитацию разводишь?!
У, зараза большевистская! Я из тебя дурь выбью!
Прикажу задрать тебе подол да всыпать шомполов,
тогда доразу поумнеешь!
А этого ты не видал, Аника-воин?
Меня?! Пороть?! А в носе у тебя не кругло!
Ишь ты, царь-освободитель!
На конь! Красные!
Это ишо мы поглядим! Я оружие не сложу.
Садитесь вечерять, разбойнички.
Я идейный борец против советской власти.
А ты меня обзываешь чер-те по-каковски.
— Правильно обзывает. — Правильно?
Да ты понимаешь, дурак, что я сражаюсь за идею?
Ты мне голову не морочь. Тоже нашелся идейный.
Разбойники, и боле ничего.
Какая бы Советская власть ни была, а с 1917 года держится.
И кто супротив нее выступает, тот и есть разбойный человек.
Прекрати жрать.
Ты не один пока. Ишо нас четверо.
А один уйдет, троим боле достанется.
Что?
Ты что? Бежать?
Бежать мне некуда да и не от кого.
А уйтить — все одно уйду и не удержишь.
Мелехов, брось!
Стрелять буду!
Не будешь, побоишься. Вам тут тихо жить надо.
Здравствуй, Ксюша!
Погоди. Тихо. Не отпирай дверь, я через окно.
Как же ты?.. Как пришел, где пропадал?
А ежели поймают тебя, Гришенька?
Не бойся, не поймают. Поедешь со мной?
Куда?
На юг, на Кубань, али дальше.
Проживем, прокормимся как-нибудь. Никакой работы не погнушаюсь.
Моим рукам работать надо, а не воевать. Едешь?
А как бы ты думал? Как бы ты думал?
Пеши пойду, поползу следом за тобой.
Нет мне жизни без тебя, Гришенька!
А дети?
На Дуняшку оставим. Опосля заберем и их.
Едешь?
Гриша!
Когда-то мы с тобой в Ягодное вот так же шли.
Только тогда узелок был поболее, да и сами мы были помоложе.
К чему ты при оружии едешь? На что оно тебе сдалось?
Вот отъедем, тогда брошу. Все брошу, Ксюша.
Верхом-то удержишься?
Господи, тут хучь как-нибудь.
Выберемся из яра — пойдем наметом. Не будет так тряско.
Стой! Кто едет?
Скачи, Ксюша! Пригинайся ниже!
Стой!
Кажись, попал.
Ради Господа Бога! Хоть слово! Да что же это ты?!
Ты чего здесь делаешь?
Кто ж там?
Жена.
— Куды ж идешь? — Легкую жизнь шукать.
Может, и ты со мной?
Легкую?
Нет. Ступай один.
А ты куды ж теперича? Домой, что ль?
Домой.
Хочешь, бери коня.
Спаси Христос.
Счастливо.
Счастливо...
Мишатка!
Сынок!
Сынок... Сынок!